Декорация Головина не могла воплотить всего богатства музыкальных тем балета. Но она выражала главное - чарующее волшебство народной сказки, ее поэтическую фантастику, загадочную символику и изысканную красоту живописи.
Балет произвел на французских зрителей неизгладимое впечатление. “Жар-птице” отдавалось предпочтение даже перед “Шехеразадой” Бакста. Один из критиков, Г. Сен-Леон, увидел в балете единство музыки, хореографии, живописи. Он писал: «”Жар-птица” - плод интимного сотрудничества хореографа, композитора, художника (Фокина, Стравинского, Головина) - представляет собою чудо восхитительного равновесия между движениями, звуками и формами. Отливающая темно-золотис-ным цветом декорация заднего плана как будто сделана тем же способом, как и полная оттенков ткань оркестра. В оркестре поистине слышны голоса волшебника и беснующихся ведьм и гномов. Когда пролетает Птица, кажется, что ее несет музыка. Стравинский, Фокин, Головин - я вижу в них одного автора…» Сказка «не чувственна, но наивна и чудесна. Она открывает нам двери вымысла, более чистого и более духовного, чем сказка “Шехеразада”. Она не захватывает с первого раза, как та, но тихо проникает в нас, и ею уже нельзя утомиться. Живая ласка мелодии, кошмар форм, безумие танцев… - снова погружают нас, но уже с помощью гораздо более утонченного искусства, в востороженное царство сказки нашего детства.
Однако какое это все русское, то, что создают русские, и какое все это в то же время - французское! Какое чувство меры и фантазии, какая серьезная простота, какой вкус!». И еще одно суждение писателя и театрального критика - Жана Во-дуайе: «В удивительной “Жар-птице”, пойманной в гигантские складки многоцветного кашемирового платка, мы унеслись, словно на ковре персидской сказки, в прекраснейший край грез».
Участие Головина в “Жар-птице” ограничилось созданием эскиза декорации и нескольких костюмов. О том, что художник не видел премьеры своего балета, можно судить по письму к нему Д. Стеллецкого, отложившего свой отъезд в Россию из-за “Жар-птицы”. Стеллецкий писал: «Остаюсь до воскресенья, хочу видеть “Жар-птицу”. Видел ваши поразительные рисунки к костюмам… Я думаю, всё вместе с Вашей постановкой будет иметь вид поразительный. Серов тоже отложил свой отъезд из-за этого балета». Одобрение декораций Головина последовало и от взыскательного, очень чуткого к зрительной стороне постановки Стравинского: “Парижская публика восторженно приветствовала спектакль. Конечно, я далек от мысли приписывать успех исключительно партитуре: в равной степени он был вызван сценическим решением - роскошным оформлением художника Головина, блестящим исполнением артистов дягилевской труппы и талантом балетмейстера”. Оформительский метод Головина, вызвавший восторг зрительного зала, похвалу французской критики, одобрение Серова, Стравинского, Стеллецкого и др. вновь не был признан А. Бенуа. Позже он писал в своих воспоминаниях: «К сожалению, задача оказалась не по плечу и Головину, точнее, он оказался несозвучным ни с тем, что говорила музыка Стравинского, ни с тем, что, вдохновляясь этой музыкой, “лепил” Фокин из артистов. Впрочем, тот эскиз декорации, который был представлен Головиным, сам по себе нас всех пленил… Но если этот эскиз Головина и был в своем роде шедевром как картина, то он никуда не годился как декорация. Самый опытный специалист планировки не мог бы разобраться во всей этой путанице и приблизительности, и вся она казалась пестрым ковром, лишенным всякой глубины. Нельзя было себе представить, что в такой лес можно проникнуть, что это вообще лес с его таинственной мглой и влагой». Это суждение, высказанное художником в конце 1930-х годов, подтвердило давнее неприятие им сценического метода Головина с его изощренной декоративностью и щедрой орнамен-тальностью. Бенуа хотелось видеть на сцене лес с его мглой и влагой, а Головин давал декоративные контуры деревьев, ажурную сень листвы, подчиняя все мелодически-ритмическому началу. Не принял Бенуа и плоскостно-орнаментальный, чисто декоративный стиль решения эскиза, основанного на иных законах, нежели те, которые были известны ранее, с их традиционно-перспективным построением, четким делением на пространственные планы. Мы уже отмечали, что эскизы Головина, созданные в плоскостно-орнаментальных приемах стиля модерн, были настолько композиционно продуманы, так сценически выверены, что их перевод в масштабы сцены не вызывал никаких затруднений у художников-исполнителей. Упрекал Бенуа художника и за то, что его зрительный образ не соответствовал музыке Стравинского. Мы уже упоминали о том, что орнаментальность и декоративная красочность мелодических тем “Жар-птицы” были очень близки зрительному образу, созданному Головиным. В анализе хореографии и музыки балета, тонко проведенном И. Вершининой, отмечено: “Мотивы Жар-птицы, которые составляют интонационную основу Пляса, утрачивают здесь свой конструктивный облик, они как бы растворены в своеобразном движении тембров, в стихийных сплетениях фактурно-гармонических линий. Сплошное мерцание, трепет и переливы оркестровых красок…”. Декорацию Головина также отличала мелодическая узорчатость линий. Ощущение зыбкости всей сценической картины усиливалось колеблющимися линейными ритмами, мерцанием живописной фактуры декорации. Не случайно Г. Сен-Леон в своей рецензии на спектакль указывал на некоторую общность фактурных исканий в музыке Стравинского и живописи Головина.
Напряженно-настороженное отношение к Головину Бенуа сохранял и в 1910-е годы. Вероятно, поэтому художника больше не приглашали в антрепризу. Балет “Лебединое озеро”, поставленный в 1912 г., шел в оформлении Головина и Коровина. Но эти декорации были куплены Дягилевым у Русского императорского театра.
Это был период возрождения декорационного искусства, наступивший после длительного спада, проявившегося во второй половине XIX в., характеризующегося сравнительно скромными достижениями в этой сфере художественного творчества. Подъем сценографии, пришедшийся на начало нового столетия был обусловлен процессами, протекавшими в русском искусстве и, прежде всего, театра и живописи; он также был стимулирован развитием режиссуры, формированием новых художественных идей, воплотившихся в постановках Станиславского, Немировича-Данченко, Мейерхольда, Фокина.
Сценография набирала силы, уверенно овладевала главным, что отличало искусство нового времени - неповторимо самобытной выразительностью интерпретации зрительного образа, артистично свободным владением приемами живописного мастерства, которые предъявляла культура той поры. В начале столетия декорационное искусство, преодолевая свое отставание, медленно, но неуклонно завоевывало новые позиции в русском искусстве. Сценические работы лучших художников — Бенуа, Бакста, Головина, Сапунова, Судейкина и др. демонстрировали качественно новый тип оформления, неразрывно связанный с постановочными идеями режиссеров, игрой актеров, но и обладавший самоценной художественной выразительностью. Это позволяло причислить сценографию к разряду искусств эстетически значимых, передовых.