Театральное начало так глубоко проникло в искусство, культуру, наконец в быт, что составило одну из главных особенностей русской художественной действительности начала XX в. Если для Франции этого времени театральны были улицы, жизнь толпы, кафе, эстрада, то особенностью России было глубокое проникновение театральности, насыщение ею искусства, культуры, самой жизни. Об этой очень существенной стороне русской действительности писал Д.В. Сарабьянов: “французы тяготели к балету, цирку, к эстраде, кафе… Русские, хотя иногда и пользовались подобными сюжетами (например, Бенуа), больше стремились к тому, чтобы жизнь преобразить театром, чтобы театрализовать жизнь”.
Большая сцена несла это дыхание театральности. Но не менее важны были постановки, осуществленные на малых сценах, экспериментальные пробы, которые проводил Мейерхольд по возрождению театральности. На квартире Вяч. Иванова в его “Башне” были сыграны силами любителей “Поклонение кресту” П. Кальде-рона и “Обращенный принц” Е.А. Зноско-Боровского. Интересны были сценические поиски режиссера, осуществленные в дружеской компании единомышленников: актеров, поэтов, художников в Териоках.
Малые сцены оказывали сильное влияние на культуру. В те годы были очень популярны многочисленные артистические клубы, подвалы, кабаре: “Бродячая собака”, “Привал комедиантов” и др. Здесь била ключом жизнь артистической богемы, царила атмосфера раскованная, беззаботно игровая, искрящаяся театральностью.
На импровизированной сцене поэты Бальмонт, Ахматова читали свои стихи, Тамара Карсавина и Михаил Фокин исполняли недавно сочиненный хореографический номер, пели Собинов и Шаляпин, показывали комедийно сочные миниатюры артисты МХТ И.М. Москвин и В.Ф. Грибунин, как вихрь взлетала на стол и неслась в огневой пляске Алиса Коонен. Здесь любили бывать К.Д. Бальмонт, А. Белый, М.А. Кузмин, Вс.Э. Мейерхольд, К.С. Станиславский, В.И. Качалов, В.В. Маяковский, Л.Д. Блок и мн. др.
Кипучий искрящийся ритм театральности перебрасывался со сцены в зрительный зал, наполняя атмосферой праздника эти когда-то заброшенные помещения клубов, подвалов, кабачков. Стены, расписанные Судейкиным, сшитые руками актрис из разноцветных лоскутов занавеси, скатерти, пестрые подушки - все создавало фантастический, полный волшебства и красоты мир. Он возникал словно мимолетно, ради праздника сегодняшнего дня с тем, чтобы завтра погасить свои яркие краски, исчезнуть, но вскоре возродиться в новом карнавальном облике. Обилие зрелищ больших и малых захватило русскую культуру. Блок записывал в своем дневнике (февраль-март 1914 г.): «Люба читает мои ненапечатанные стихи на вечере лирики в “Бродячей собаке”…. Люба была ночью на маскараде в Панаевском театре, а я бродил по улицам в восторге и тревоге.
… Вечером все были в кинематографе.
… Люба вечером слушает Шаляпина (”Борис Годунов”) в Народном доме…
… Пронин и Бальмонт хотят меня видеть в “Бродячей собаке” (?!)
“Валькирия”. Голосить будут какие-то Ростовский, Андриевская… все-таки пойду - один…
Люба до 6 часов утра в “Бродячей собаке”».
А. Белый писал об этом шквале театральности: “Десятые годы русской культуры, особенно петербургской, отмечены странным всеобщим карнавалом. Этому маскараду предшествует одинокая маска начала века”. Напор театральности как бы побуждал художественную интеллигенцию к проявлению природной сценической энергии с ее стихийным игровым началом, о которых много размышлял в те годы Н.Н. Евреинов.
Символистские собрания проходили на квартире Мережковских, у Вяч. Иванова, Ф. Сологуба. «Наиболее характерны для настроений и течений начала XX века были так называемые Среды Вячеслава Иванова,… происходившие по средам в течение нескольких лет литературные собрания в квартире В. Иванова, самого утонченного и универсального по духу представителя не только русской культуры начала XX века, но может быть, вообще русской культуры. Квартира Вяч. Иванова была на самом верхнем этаже огромного дома против Таврического дворца. Внизу бушевала революция, сталкивались политические страсти. А наверху, на “башне”, происходили самые утонченные разговоры на темы высшей духовной культуры, на темы эстетические и мистические», - вспоминал бессменный председатель этих собраний Н. Бердяев.
Атмосфера символистских вечеров была полна таинственности, почти сектантской избранности. Ремизов рассказывал о своем первом выступлении на таком поэтическом собрании. «В гостиной, куда собирались по особому приглашению, -цвет Петербурга! - было заставлено и очень тесно… И как обрадовался — в моих за-толоченных глазах вдруг заголубело: А.А. Блок, Л.Д. Семенов-Тяньшанский и Н.Н. Ге - они были в студенческих мундирах, весенние. А за ними серым комком -серые моржовые усы, блестя лысиной Ф.К. Сологуб, - знакомые… Первой выделилась из вечернего в белом З.Н. Гиппиус: ломко и снисходительно проговорила она стихи… Все были довольны, Философов и Зинаида Николаевна - устроители этого благотворительного вечера… Я читал “Пасхальную ночь” из “Пруда”… И не догадывался с каким возмущением следят за моим голосом… я услышал недовольный шип. И вдруг я увидел близко большую коневую голову, “седой отмет” и золотое: Дягилев и рыжий Бакст. Что-то потянуло их ко мне - что-то тронуло в моем ни на что не похожем наперекор».
Символизм вырастал в нечто большее, чем течение. «Это скорее, “климат”, образ мысли, почти религия». Над этой эссеистской вычурностью и театральной искусственностью впоследствии иронизировал О. Мандельштам. “Ничего настоящего, подлинного… Вечное подмигивание. Ни одного ясного слова, только намеки, не-договаривания… Никто не хочет быть самим собой”28.
Эссеистический театрализованный стиль поведения и характер общения окрашивали не только атмосферу художественных собраний, они входили в повседневную жизнь.
Театрализованный стиль поведения, театрализованная жизнь становились характерными и для быта крупных меценатов: Н.П. Рябушинского, З.Г. Морозовой и А.В. Морозова и др. Увлеченные искусством, они коллекционировали живопись и фарфор, окружали себя поэтами, художниками, артистами. Своеобразными “театрами для себя” были их особняки, построенные Ф.О. Шехтелем, Л.Н. Кекушевым; здесь часто устраивались артистические и художественные вечера. Интерьеры, где происходили приемы, были полны изысканной роскоши. Мир, созданный архитектором и художником, был порою таинственным, загадочно беспокойным, но неизменно прекрасным… влекущим - мир красоты, мир искусства. Жизнь в этих особняках была подчинена законам художественного совершенства, заданного архитектором и художником. Здесь все располагало к проявлению того артистически театрального начала, которым была насыщена эпоха. Об этом писали в своем исследовании русского модерна Е.А. Борисова и Г.Ю. Стернин. «… На первый взгляд, интерьер модерна как будто отстраняется от человека, приобретая самодостаточное художественное и духовное значение. Но его эстетическая завершенность не мыслится вне участия человека, как бы приводящего в движение стройную систему предметного мира, одухотворяющего каждый его элемент. Жизнь в особняке модерна превращалась, таким образом, в своего рода “действо”, в своеобразное творческое соавторство с зодчими и художниками, предрешившими и предусмотревшими все, вплоть до “графика движения” в интерьерах».